- Господин Кира?
Господин Кира стоял возле энгавы, погружённый в созерцание сада, и не сразу счёл нужным заметить вопрос.
Ёири не повторял, он был смущён собой, неуместными словами. Господин Кира любовался, не нужно было его прерывать.
Кира чуть повернул голову, показывая, что уже отвлёкся от своего занятия.
- Позволите спросить, господин?
Кира качнул кистью, вздохнул, медленно спрятал руки в рукава.
- За что вы не любите иностранцев?
- За равенство, Ёири. Я не принимаю этой возмутительной системы. Я действую так, как говорит моё начальство, так складывается идеальный мир.
- Вы… вы ведь однажды чуть не убили вашу подругу?
- Я убил бы. То, что не подчиняется, чужое.
- Но тогда…
- Тогда я был остановлен, и тогда я мог не убивать.
Юноша опустил взгляд. Если он и был не согласен с чем-нибудь, то ничем не выказывал этого. Он успокаивал дыхание, чтобы оно связывало его с пространством комнаты. Даже, возможно, с господином Кира, но тот дышал и со всем садом за одно… либо всё дышало, как он.
Это был загородный дом, и они находились почти одни здесь. Вскоре Ёири поднялся мягко и расставил чайные принадлежности.
Он и здесь расстроил наставника: в его руках не было того слияния с сутью действия, как у служанки Ёино-ай, например.
- Твои мысли не в твоих руках и их не занимает запах чайного листа, - отчитал его Изуру мягко.
- Я думал о равенстве.
- Что за ропот волн? Не лепесток коснулся глади пруда, мальчишка бросил камень.
Ёири взглянул и отвёл взгляд. Он потревожил то, к чему Изуру Кира не желал бы притрагиваться. Но если он многое прощал ему прежде, не простит ли и дерзких вопросов? Он решил спросить после чая, несмотря на нетерпение.
Настроиться на молчание ему было трудно, он сознавал несовершенство «решения» спрашивать "после" или "до". Ведь само сердце должно было сейчас молчать и внимать моменту чаепития.
Кира смотрел на него, и Ёири понял это не сразу. Он сперва почувствовал. Его разглядывали некоторое время уже, и пристально. Он смешался. Этому взгляду невозможно было противостоять во время сражений, и он проигрывал ему одному. Даже заныло в груди, куда бил Изуру, завершая сражение. Всё было от более искусного знания боя.
- …Господин?...
- Когда тигр намеревается прыгнуть, он прыгает. Спрашивай и не заботься о чае. Если ты будешь медитировать, тебе легче будет быть мыслями здесь и сейчас. Не забывай, что это единственный момент, когда ты живёшь.
Ёири отпил чая.
- Я был взят в дом вами, я обязан, никогда не может быть равенства. Если вы скажете умереть, я умру и я буду рад.
Изуру опустил ресницы.
- Нет другого, Ёири. Нет и не может быть равенства. Хинамори-сан были подругой, были лейтенантом, но они шли против моего капитана и против закона. Поступая так, они были не равны мне. Ты говоришь о равенстве, но оно зависит от имени. Лейтенант и лейтенант равны. Друг и друг равны. Прибавить к этим именам другие, и равновесие будет нарушено. «Преступник лейтенант» не равен «лейтенанту».
Изуру опустил чашку, и стук был твёрже обычного.
- Видишь ли, даже чувства дружбы будут преступными. Правило существования "здесь и сейчас" требует полной отдачи общественному видению момента. Какого равенства ты хочешь?
Равенство возможно там, где нет порядка, нет безопасности, нет устоев. Равенство позволяет находиться рядом самым разным компонентам, поэтому лучшие станут хуже, худшие лучше. Начнётся свара, котёл закипит, пойдут реакции, сотворится новое. Это не плохо, но наш мир другой, Ёири.
- Вы… вы не смогли быть с худшим, да?
Кира спрятал лицо за рукавом. Ёири иногда спрашивал об очень тяжёлом. Изуру ему прощал.
- Не смог, сказал он через некоторое время, опустив руку. Глаза его покраснели, но он был так же сдержаннен. – Равенство основано на решении и выборе каждого, и, каким бы он ни был, считается, что право на решение есть. А другие… другие переживут. Всё взбаламутится, но устоит непременно. Но незыблемость, возведенная на пьедестал, не допускает колебания. Впрочем, Ёири, если бы всё было однобоко, негибко, может быть, всё не было бы так. Но я мог выбрать по-другому. Не из-за равенства, а по самим механизмам. Не смог. По самим механизмам. Долг, Ёири… знаешь… всё похоже, только взгляд на вещи разнится. Я не мог бросить отряд, не мог предать Готей. Не мог пойти против сотайчо. А был обязан тому шинигами всем.
Видишь, равенство не при чём. То, что он был «худшим» не при чём, потому что он был «худшим» для других, но не для меня. По самим механизмам, Ёири. Я был его должником. Я должен был вернуть долг. Обязан. То, что я был на другой стороне, не снимает его. Вообще я должен был совершить сеппуку как в знак оскорблённости предательством, так и в знак трагедии невозможности следовать за ушедшим командиром. Должен был мстить, должен был платить "гири"...
Пойми, это было страшно. Я преступник был тоже, и обо мне бы могли говорить как о «худшем». Ёири, Ёири, в глазах всего нашего мира нет однозначно плохого и хорошего. Пойми это. Ёири, крестьянин, подавший законную жалобу на самурая, будет казнён, а законная жалоба удовлетворена. Понял?
Он был прав в деле. Он не был прав, что поднял голову. Ему заплатят, но и он заплатит. Это двойной стандарт нашей жизни. Это закон.
Ёири отвернул голову.
- Дружба? – осипшим голосом спросил он.
- Возможна. Только знай, что дружба – «своё», а «своим» жертвуют ради «общего».
- Любовь? – Тихо продолжил Ёири.
- Грунт. Китай. Император не имеет права быть с наложницей больше сорока пяти минут в ночь, Ёири. Люби. И молись, чтобы родственные связи, долг перед должностью не прервал всё очередными жертвами.
Стрекотали кузнечики, над прудом сверкали крыльями стрекозы, пели птицы. Они смотрели на доски пола, на резьбу чайного подноса.
- Вы сделаете одолжение, господин Кира? Потренируете меня сегодня на боккэнах?
- Хай.
- Это невозвратимый долг.
- Знаю.