БахтенА как поэтов вешают под колокольный звон *** А первая смерть забывается И тихо стоит за кулисами *** Сколько стоишь ты, душа? Отблеск медного гроша *** Догорает свеча, что-то тихо шепча молчаливой громаде меча. *** Я обещаю вам себя...
*** хЭтот человек. Он не прав, когда говорит так о душе. Впрочем, и о гроше тоже. Или наоборот, прав, если вспомнить, что на чеканку гроша, на отлив гроша, на добычу меди для этого гроша отправлены силы и отданы труды. С другой стороны энергозатраты на производство снижаются, как и стоимости душ.
Колокол слышал, виселица к нему в пасмурный день хороша, смерть же способна возвести в поэзию всё. Сила её и сила любви две вещи, которые всепроникающи.
Обещание пророка корана, последней строкой. Нужно быть большой духовной ценностью, чтобы с благами, к которым душа стремится, предлагать себя. А если бы так сказал кто-нибудь просветленный? Тогда бы нет, ведь если я мог бы воспринять радости тех обещаний, хочу или нет, то обещание другого не мог бы. И не смогу, пожалуй. Белый разум? Вышедший из? Поэзия обманчивая, она зовет туда, куда трудно следовать. Не скажу, что чувствую себя большой торговой джонкой, но никогда не карпом или лососем, преодолевающим водопад. Если я и преодолеваю, то... поэзия не сопровождает мои преодоления.
Смерть забыватся (поэзией нет), но если о ней помнить трепетно, не стать топором. Когда смерти происходят, топоры нужны, а рапиры нет. Катана, впрочем, не забывая, рубит дальше.
К 4-ойЧетвёртой строкой тронут за то, что она не претендует ни на что. За то ей благодарен, что меч, на который глаза привыкли смотреть так, который рука привыкла держать так, другой. Не принадлежащий моему миру, пожалуй, вообще нашему. Он здесь в других связях с другими предметами. Я этого не знал, я этого не видел. До этого мечу принадлежал я, и всё другое, чуть не самые ножны, мной отсекалось.
Мне никогда не думалось, что есть что-то, что тоже воспринимает меч. По крайней мере, способно; и что для этого чего-то меч раскрывается иначе, чем для меня и для любого.